Кратко, в Казахстане валютная стабильность зиждется на госпродажах валюты и нефтяной ликвидности, у Узбекистана на золоте и административном сглаживании, у Азербайджана на нефтяных резервах и фиксированном курсе.
тенге формально свободно плавает, но де-факто зависит от совокупных продаж валюты государственными структурами, которые в среднем составляют $1–1,5 млрд в месяц. Это создает структурный спрос на тенге. Однако если в 2026 начнется фискальная консолидация и эти продажи уменьшатся, валюта станет более чувствительной к частным потокам капитала и состоянию текущего счета, который сейчас отрицателен. Риски волатильности в этом сценарии вырастут, особенно если не будет прогресса в допуске нерезидентов к рынку госбумаг.
В Узбекистане политика представляет собой «ползущую привязку» с постоянным сглаживанием курсовых колебаний. ЦБ активно выкупает внутреннее золото, что делает курс зависимым от конъюнктуры на рынке драгметаллов. За 2014–2024 годы сум обесценился на 81%, но в 2025 году укрепился на 7% благодаря росту золота и бюджетной консолидации. Если золото удержится около $4 000, экспорт может удвоиться к 2026 году, однако макроэкономические дисбалансы (дефицит текущего счета, высокий CPI) делают этот тренд неустойчивым.
Курс маната стабилизирован на 1,70 за доллар с 2017 года, а поддерживается он огромными резервами, около $80 млрд, что эквивалентно 100% ВВП. Это обеспечивает защиту от внешних шоков, но уязвимость к ценам на нефть сохраняется: уровень безубыточности бюджета вырос с $40 до $60 за баррель. При падении нефти устойчивость привязки может оказаться под вопросом, хотя в краткосрочной перспективе риски минимальны